Bos primigenius В. МолотиловКрасоткаПродолжение. Предыдущие главы: 15. Капля молока Вот и появился повод поупражняться в честности.Наконец-то. Можно, конечно, и дальше нахлобучивать на предков свои домыслы. Если предки воображаемые, то можно. Не жми каменную десницу — и обойдётся.А если предки не взаймы, а в крови? Выйдет «Пружина чахотки», самое жуткое произведение Велимира Хлебникова. Поэтому измышляй, да знай меру. Ври с оглядкой.Сосредоточенность и здравый смысл, вот чего тебе недостаёт. Не умеешь отделять зёрна от плевел, овнов от козлищ. Надо учиться сосредоточенности у насекомых. Клещ всегда нацелен на главное в жизни. У червей перенимать здравый смысл. Бычий цепень делится не мировоззрением, а в целях размножения.Всем нам недостаёт сосредоточенности и здравого смысла. Всем, кто воспитан от сосцов матери. Млекопитающим.Взять быка, например. Самоуглубленный, величавый. Не игрун. А помашут красной тряпкой — тотчас отвлекается от мыслительной деятельности на детские догонялки. Впрочем, с быка спрос невелик — не венец млекопитания:млекопитающеебелкижирмолочный сахар (лактоза)самка северного оленя10,919,73,6самка овцебыка10,9–12,98–12,43,6–4,2самка яка5,66–105,3женщина1,54,56,5корова3,34,04,6Велимир Хлебников, тот вполне сознавал, какой с него спрос: Мне много ль надо? / Коврига хлеба / И капля молока. / Да это небо, / Да эти облака!Кому многое дано, с того много и спросится. А если тебе даны 1.капля; 2. коврига, что с тебя взять? Степеняшку взять, и то хлеб. Детишкам на молочишко.Так и относятся. Поэтому и нет целокупного, всеохватного подхода к Велимиру Хлебникову. Подхода на уровне зеркального волоса-небоскрёба и каждой скважины города тела («Я и Россия», 1921). Собрание сочинений да перечень пересечений — предел приближения. И слышать не хотят о широком подходе.Русским языком им говорят: коврига — вечерних звёзд коврига. Русским языком 10 марта 1919 года сказано: Люблю и млечных жен, и этих, / Что не торопятся цвести. / И это я забился в сетях / На сетке Млечного Пути.И слышать не желают. Ещё раз, ещё раз о запросах Велимира Хлебникова: капля молока в переводе на обыденный язык — частица Млечного Пути Земля, коврига хлеба — Вселенная (видимое вещество Вселенной и квашеное тесто имеют одинаковое строение: ячеистое; по сути, это пена). Ковригой называют хлеб, ржаной или пшеничный, испекаемый на подý (без ужатия исходной лепёшки, свободно растекаемое тесто). Внешний вид ковриги определяется 1. содержанием клейковины (в ржаном зерне отсутствует); 2. силой давления бродильных газов (качество дрожжей, длительность брожения); 3. земным притяжением (в условиях невесомости пóдовая сторона хлеба стянется в точку, т.е. коврига станет шаром). ‘Коврига’ — далеко не ‘каравай’ (‘кравай’, ‘коровай’ — производное от ‘корова’, вероятно, за сходство с коровьей лепёхой): в некоторых деревнях ковригой называют круглый толстый кусок хлеба, подобный шмату колбасы. Ломтевая нарезка существенно отличается от коврижной, однако, в любом случае, рано или поздно, появляется знаменитая ‘краюха’, она же ‘горбушка’ — краевой кусок, наиболее корковатый. И всё же краюха (большая корка, маленький мякиш) — скорее приложение (довесок пая), нежели „вещь в себе” Канта. Сии подробности опущены Хлебниковым в расчёте на осведомлённость книгочеев. Наиболее прилежные помнят, что многозначительная коврига (1922 г.) появилась много позже краюшки (корочки хлеба) при неизменной капле молока: Мне мало надо! / Краюшку хлеба / И каплю молока. / Да это небо, / Да эти облака! (1912 г.) Это мировоззрение в развитии, а не игра в слова.Не хотят пожертвовать и толикой досуга, чтобы сосредоточиться на всём слоне, а не на хоботе (словотворчество) или кисточке хвоста (заумь). Запихивают в дальний угол миропонимание Хлебникова, увлечённо роясь в его кухонных отбросах. В черновиках.Ух ты, сколько вычеркнуто. Давайте восстановим и сравним. Смотри-ка, и этот простоты добивался, внятности. Как Пушкин какой-нибудь. А мы-то думали.Вот именно: Хлебников добивался простоты и внятности. Он порвал с Бурлюком, когда тот самовольно пустил в оборот его сырьё, заготовки. Ликующий Бурлюк раскопал стоянку первобытного человека: кострище, колотые кости, отщепы кремневых ядрищ. А человек ушёл, унёс миропонимание в другое место. Вдумываться в простые и внятные слова Явления Природы можно до бесконечности, было бы желание. Капля и коврига, а не капля или коврига, например. В неразрывном единстве. Если брать их порознь, выйдет голое скотоводство и голое земледелие. Выйдут войны римлян и германцев. Тевтоны и белги были скотоводами чистой воды; римляне — преимущественно земледельцами. Никаких вам коров. Ромула и Рема вспоила волчица, а не коза. Паёк римского воина состоял из пшеницы или ячменя цельным зерном. Ячмень давали трусоватым, дабы подтянулись. Воины по очереди мололи пайковую пшеницу и пекли хлеб. Ячмень молол и кашеварил лично сам трусоватый, пока не отличится в бою. И римляне всухомятку громили всё и вся, без капли молока. Постоянно побивали молочно-спелых германцев, обозные которых гнали крупный рогатый скот на потребу ратникам в рогатых шлемах. Но Хлебников неколебимо стоял и против зерно-бобового Рима, и против мясо-молочной Германии. Почему? А вот. Говоря по правде, меня смолоду (см. ) занимали не капля и коврига, а небо и облака. Эти облака. Облака над первобытными людьми. Потому что ясное небо Берингиды мало-помалу стало хмуриться. Есть предположение, что вместе с облаками появились и предки современных европейцев. C понятным опозданием, как следствие. Сначала осырение неба, а уж потом пастух, пекарь, печатник и тому подобный пользователь World Wide Web.Пока мы целиком не переключились на деловитых северян Европы (да и восточные славяне отнюдь не созерцатели), пара слов о потребностях и запросах. О капле и ковриге в смысле непритязательности. Григорий Сковорода почитал Платона и Пушкина. Платона — за мощь ума, Пушкина — за изящество слога. Говорящая кукла Платона по имени Сократ поучала выдуманных собеседников: „Ни в чём не нуждаться — удел богов. Уменьшая потребности, мы приближаемся к небожителям”. Мысль Платона пришлась по душе Григорию Сковороде, и он переложил её на пушкинский лад, предельно просто и потрясающе внятно: „Кому меньше в жизни треба, тот ближае всех до нѣба” (см. http://litopys.org.ua/skovoroda/skov206.htm).Таким образом, на небе замыкается и пробавление малым, и вселенский размах. Причём Велимир Хлебников настаивает: эти противоположности сходятся там в пасмурную погоду: наличие облаков обязательно.Когда я был маленький, никак не мог уразуметь, кто такие млекопитающие. Манная каша на молоке — это же питание. Поэтому млекопитающиеся. Девочки, те, наверное, сразу правильно выговаривают.Если честно, я до сих пор уверен, что латинское ‘mammalia’ — это про животных, а не про людей.Молоко мне всегда была по душе. Пил и пью с удовольствием. Но ещё в детском саду я знал мальчика, у которого после него постоянно были неприятности.Разные расы, оказывается.Цвет кожи значения не имеет. Раса зверобоев и раса скотоводов. Первобытные пастухи крупного рогатого скота (подлинные скотоводы, не в обиду чабанам будь сказано), волею судеб перейдя в разряд земледельцев, не способны задавить в себе пристрастие к молоку (sympathy to milk). Первобытные зверобои, паши они землю хоть тысячу поколений спустя отказа от охоты, так и остаются зверобоями: цельное молоко у них не усваивается. Усваиваются только его производные: сыр („Сыр — труп молока,” — ошарашивал парижан Дж. Джойс), кумыс, йогурт. А первобытные скотоводы (отважные укротители крупного рогатого скота), cотни лет притворяясь хлеборобами, пьют и пьют цельное молоко.Высосал из пальца, глазом не моргнув. Ну ты и враль. Врёт и не смеётся. А что такого особенного. „Над вымыслом слезами обольюсь”, — обещал Пушкин в рассуждении пожить. Вымысел и враки — одна и та же ложь, не так ли. Не так. Русский язык, взятый во всей полноте, тому порукой: враки суть речь как таковая, ибо ‘врати’ переводится с древнерусского ‘говорить’.Всё это я накудесил, чтобы внедрить вам в подсознание смутный образ быка. Враками подготовить к восприятию правды. Неспроста эти рогатые костяки, вот именно. С ходу врезаются в память. Я облеку их плотью, дайте срок. Замычат взаправду.Сразу предупреждаю: правда будет горькая, но не скучная. Порхающее изложение важных вещей. Как бы резвяся и играя. Громоотвод вполне уместен, вполне.Почему мы так любим затейливые речи? Лично меня любые зрелища вгоняют в сон, я оживаю лишь во время беседы. Степенный обмен мнениями, летучая перепалка — не суть важно. Хотя бы с самим собой, за неимением лучшего.Ибо зрелища — потреба плебеев, а затейливые речи — царское дело. Велимир Хлебников упразднил за ненадобностью ‘режиссёра’: его указуй перевирает враки сочинителя ничуть не хуже. Изумительное словцо. А вот смести с лица русской земли ‘театр’ не удалось. Почему? Задуман чертог созерцания созерцог, но слышится ‘цуг’, ‘эрцгерцог’, ‘зельц’ и т.п. чужеродные сочетания звуков (чуждые чарам, по меткому замечанию Бальмонта), вот почему. Внедрить вместо ‘кино’ какое-нибудь ‘созерцалово’ ещё куда ни шло, но созерцог никуда не годится, на мой взгляд. Что ‘театр’, что ‘созерцог’ — оба хуже. Ибо ещё со времён царя Гороха у нас в ходу слово ‘позорище’. ‘Торжище’, ‘вместилище’, ‘блудилише’ и т.п. — место обмена и обмана; помещение для совместного распития вино-водочных изделий; площадка для прогулок и т.п. Срамотища на позорище — вот это по-русски.Итак, затейливые речи. Пушкин предполагал не только над вымыслом слезами облиться. Он замышлял побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег и ещё кой-какие предприятия. Истину царям с улыбкой говорить, например. Ему завещал это предприятие Державин, когда благословлял, сходя во гроб. Всенепременно, сказал старик, доведётся тебе беседовать с царями, Пушкин, всенепременно. Обещай мне вот что. Первое: никогда не лги царю. Второе: ни слова без пристойной улыбки. Дай слово чести, а то не будет моего тебе благословения. И Пушкин дал слово чести.Слово не воробей, а воробей не живёт в клетке. Значит, слово — живёт. Теперь понятно, где надо держать слово. А раз так, то изящная (то есть мнимо-простая и обманчиво-доступная, см. иносказание Хлебникова „Мне много ль надо?”) словесность есть наилучший способ воспитания царя в голове. Наследника престола, потом самодержца. Обосновать?Пушкин оттачивал умение истину царям с улыбкой говорить на воображаемом собеседнике, нечаянно возвышая его. И что же? „Сегодня я имел удовольствие говорить с самым умным человеком России,” — отзыв Николая Павловича на ряд бесспорных истин, озаряемых пристойной улыбкой. Как то: „Воды глубокие / Плавно текут. / Люди премудрые / Тихо живут”. Или: „Ты сам свой высший суд; / Всех строже оценить сумеешь ты свой труд. / Ты им доволен ли, взыскательный художник? / Доволен? Так пускай толпа его бранит”. И тому подобное.Попытка была одна-единственная, без ощутимых последствий. Истец не проснулся вельможей в случае. Зато не воспрянул ото сна в темнице. „С паршивой овцы хоть шерсти клок, — рассудила Арина Родионовна, — не в коня корм”. — Дадут — в мешок, не дадут — в другой, — поддакну я старушке. — Царь и народ — всё в землю пойдёт.Можно и дальше сыпать пословицами, но лучше глянуть правде в глаза: как ни крути, приуготовления Пушкина отнюдь не возымели чаемых плодов. Обманулся в ожиданиях. Труды его втуне.Cмотря что понимать под плодами. Если человек вздумает поучать меня с надмением или постной рожей, то есть без улыбки признания неполноты своего обладания истиной, я сочту себя оскорблённым. Вот в какие чертоги всадил меня Пушкин.А его спихнули с парохода современности. Зловредные шалуны спихнули с парохода современности.Зловредные шалуны спихнули, а благонамеренные — спасли. Дело было так. Бронзовый Пушкин совершенно не умел плавать и камнем пошёл на дно. Плюх — и нет Пушкина. Кручёных корчится от смеха, дрянь такая. И тут случилась досадная для Бурлюка притча: Велимир Хлебников дал ему хорошего пинка под зад. И сиганул в воду. Все опешили. Духов день, купаться рановато. Главное — в шубе. Почему бы не скинуть, если решил освежиться. Минут десять прошло — нет и нет Хлебникова. Лившиц как заорёт: „Задний ход, гады!” Кулаки у Лившица вон какие. Дураков нет. Дали задний ход, потом стали на якорь. Проходит час, проходит другой. Три часа прошло. Делать нечего, спустили лодку. Маяковский тычет багром туда-сюда. Слёзы ручьём: сильно любил Хлебникова. Вдруг вода с шумом раздалась — вынырнул-таки. Отфыркивается. Тихонько поплыл. И вот Хлебников бережно выволокивает утопленника за кудри на бережок. Иск
Комментариев нет:
Отправить комментарий